… об эволюции городов

Как применять мировые урбанистические тренды к российским реалиям
Мировая урбанистика в 2026 году окончательно рассталась с иллюзией, определявшей ее полвека: будто успех города измеряется высотой зданий и числом введенных квадратных метров. По данным ООН, в городах живет 45% населения планеты, составляющего 8,2 млрд, а число мегаполисов с населением свыше 10 млн выросло с восьми в 1975 году до 33. Города давно стали экономическим ядром цивилизации - на них приходится порядка 80% глобального ВВП, и сегодня они соревнуются не этажами, а качеством среды и способностью удерживать людей. Но применять мировые урбанистические тренды к российским реалиям придется с важной поправкой: для большинства городов ключевой задачей станет превращение демографического сокращения из приговора в стратегию управляемого развития.
Татьяна Журавлева, Генеральный директор Фонда Мельниченко, директор по кадровой и социальной политике "АИМ Менеджмент"
За внешним разнообразием городских стратегий последних лет я наблюдаю пять сквозных сюжетов.
Первый и, пожалуй, определяющий: климат перестал быть темой деклараций, а стал статьей расходов. Еще пять лет назад городская повестка крутилась вокруг снижения выбросов CO? - сегодня основные деньги идут в адаптацию к изменениям. Лето 2026 г. в Европе стало наглядным уроком: привычные дороги, железнодорожные пути и инженерные сети работали на пределе, а экономика ощутила это в деньгах. По оценкам, приведенным в исследовании Allianz Trade "Too hot to grow: The economic costs of extreme heat", тепловые волны могут обойтись крупнейшим экономикам Европы в сумму до $638 млрд к 2030 г., а накопленные потери ВВП составить от 5% до 7%. Отсюда тенденция к созданию "губчатых городов", зеленых коридоров, светлых покрытий, систем ИИ-мониторинга инфраструктуры и системы защиты от жары как новой инженерной нормв. Лидеры здесь - Сингапур, Копенгаген, Роттердам, Мельбурн.
Второй сюжет - экономика близости. "Пятнадцатиминутный город", еще недавно звучавший как красивый лозунг, превратился в измеримую методику оценки эффективности: насколько равномерно по районам распределены услуги, рабочие места и функции. Париж, Барселона, Мельбурн и Сингапур показывают, что близость - это не про удобство, а про производительность: город, где меньше времени и топлива тратится на дорогу, эффективнее экономически.
Третий сюжет: искусственный интеллект вошел в проектирование. Города моделируют транспортные потоки, прогнозируют рост, тестируют сценарии застройки и создают цифровые двойники. ООН и Международный союз электросвязи говорят уже не о Smart City, а об AI-enabled Citiverse - цифровой модели города, в которой решения проверяются виртуально до того, как в землю ляжет первый кубометр бетона. Так что мастер-планы можно разрабатывать уже не за год, а за пару месяцев.
Четвертый сюжет: человек оказывается в центре планирования, окончательно вытеснив автомобиль. Walkability, велоинфраструктура, общественные пространства, микромобильность, снижение скоростей - все это складывается в понятие Human-Centered City. Вопрос, который теперь задает себе каждый мэр, звучит так: почему способный человек должен захотеть жить именно здесь? Ответ требует вложений в университеты, культуру, спорт, набережные, экологию и доступное жилье.
Пятый, самый глубокий, сдвиг - от "умного" города к устойчивому. Который продолжает работать в жару, во время паводка, энергетического кризиса или кибератаки. Сам город при этом все меньше воспринимается как совокупность объектов и все больше - как экосистема данных. Главный вопрос сместился от "что построить?" к "как организовать взаимодействие?" - жителей, бизнеса, университетов и государства.
Где в этих сценариях Россия? Ответ неудобен своей двойственностью. К примеру, Москва - один из мировых лидеров по цифровым госсервисам, общественным пространствам, метро и транспортной интеграции, реновации и качеству парков. Сегодня столица сопоставима с Сингапуром, Сеулом и Лондоном. К ней с оговорками можно добавить Казань с ее моделью университетско-событийного города, Тюмень как лучший средний город по качеству среды, Пермь с ее мастер-планом-экспериментом, Якутск как мировой пример проектирования в экстремальном климате. В 2026 году самый успешный город - не самый высокий, богатый или технологичный, а тот, который одновременно приближает людей к работе и сервисам, устойчив к климатическим рискам, управляется на основе данных и делает качество жизни основой своей экономики.
Однако подавляющее большинство российских территорий живет в других реалиях. По данным ДОМ.РФ, население теряют около 80% российских городов. Исследователи РАНХиГС насчитывают почти 130 малых городов, которым грозит исчезновение, - это 3,4 млн человек. Так что для России следующий этап - это переход к "городам человеческого капитала", где целью становится привлечение и удержание людей, а не темпы ввода квадратных метров. Но если Москве, Казани, Тюмени и еще нескольким миллионников предстоит догонять мировых лидеров в верхнем сегменте - по ИИ, климату, экономике близости, то у остальных другая задача: как остановить отток и превратить сокращение населения из приговора в управляемую стратегию, которая позволит при меньшем числе жителей сохранить сильную экономику, качественную среду и дать людям основания связывать с городом будущее.

Эксперт, 27 августа 2026 года

Почему все время меняется восприятие больших городов
Кирилл Пузанов, Доцент Высшей школы урбанистики имени А.А. Высоковского факультета городского и регионального развития НИУ ВШЭ
Урбанистическая мысль, в целом, концентрируется вокруг двух вопросов. Первый: можно ли объяснить город с помощью четких законов и правил или он всегда остается хаотичным и непредсказуемым? Второй, следующий из предыдущего: можно ли рационально и целенаправленно проектировать город или это лишь иллюзия и его развитие по большей части самопроизвольно? Ответы на эти вопросы менялись на протяжении последних полутора веков, образуя своеобразную спираль - каждый новый виток возвращает к старым вопросам, но на ином уровне понимания.
Если следовать логике спирали, то можно предсказать, что нас ждет в ближайшем будущем, к чему готовиться и как оседлать волны, которые еще даже не видны. Исследование "Новые модели пространственного развития. Международный опыт и актуальная ситуация в России", которое в 2026 г. проводят ученые НИУ ВШЭ при участии приглашенных экспертов МГУ имени М. В. Ломоносова и РАН, как раз стремится предсказать будущие тренды. Но для понимания этих трендов необходимо обратиться к истории научной мысли о городах.
Страх большого города
На рубеже XIX-XX веков город осмыслялся как патологическое, неизбежное, но болезненное порождение прогресса - объективная данность, неподвластная коррекции. Индустриализация и лавинообразная миграция превратили мегаполис из фона истории в ее катализатор. Важной для эпохи стала дихотомия Фердинанда Тенниса между общиной (Gemeinschaft), основанной на традициях и эмоциональной близости, и обществом (Gesellschaft), где господствуют рациональность и индивидуализм. Опираясь на теорию аномии Дюркгейма, Теннис утверждал: город враждебен, в нем слабее социальный контроль, выше уровень преступности и психических расстройств.
Георг Зиммель в своем манифесте философии большого города вывел формулу: непрерывная смена впечатлений порождает "повышенную нервность жизни", а защитной реакцией становится блазированное равнодушие (пресыщенность жизнью. - "Ведомости. Город"). Деньги превращаются в универсальный эквивалент отношений, а городская свобода оплачивается одиночеством. Фигура Чужака - того, кто находится внутри общества, но не принадлежит ему, - становится эмблемой двойственности горожанина, одновременно притягиваемого и отталкиваемого городом.
Добавил темных красок в картину Фридрих Энгельс, когда провел первое полевое исследование манчестерских трущоб, показав "город контрастов", где "варварское равнодушие" богатых и "неописуемая нищета" бедных физически соседствуют, но скрыты друг от друга самой планировкой. Чарльз Бут дополнил эту картину пространственной классификацией, сделав неравенство наглядно видимым, а Сибом Раунтри продолжил его начинания статистическими методами. Освальд Шпенглер, в свою очередь, провозгласил город могилой культуры, которая высасывает соки из деревни.
Лишь немногие в то время, например Август Эндель, призывали увидеть эстетику в самой "культуре асфальта" - в ритме уличной жизни и динамике плотной застройки. Эти голоса оставались маргинальными, но именно они предвосхитили следующий виток урбанистической мысли, где город перестанет быть только болезнью и станет объектом живого любопытства у исследователей.
Структуры нет, есть практики
Чикагская школа в первой половине XX века (до 1930-х гг.) совершила решительный поворот от кабинетного теоретизирования к изучению процессов "на земле". Город здесь осмыслялся как система, где борьба за пространство ведет к формированию "естественных ареалов", которые Эрнст Берджесс описал в своей знаменитой концентрической модели. Роберт Парк, Луис Вирт и Родерик Маккензи отказались от поиска всеобъемлющих макроструктур: город - это набор экологических ниш; их необходимо эмпирически описывать, а не объяснять через единую теорию. Вирт определял "городской образ жизни" через три параметра - размер, плотность и гетерогенность населения - и их негативные последствия: ослабление первичных связей, социальную дистанцию, неизбежность столкновения с Иным.
Ключевым наследием школы стало поощрение "теорий чего-то" - концептуализаций гангстеров, бродяг, танцовщиц, из которых, как полагали чикагцы, и складывается ткань социальной жизни. Эта модель, позже названная Мертоном "теориями среднего уровня", сознательно противопоставлялась абстрактному теоретизированию. При всем новаторстве сам город для мыслителей чикагской школы оставался скорее исследовательским полигоном и вместилищем для "естественной истории" районов, нежели самостоятельным предметом анализа. Однако этот методический сдвиг - от умозрения к полю - стал основой для следующего этапа урбанистики, который отличался вниманием к проектированию городской среды.
От наблюдения к измерению
Вера в то, что математический аппарат способен схватить городскую сложность, была порождена "количественной революцией", которая в эти годы прошлась катком по многим социальным и пространственным наукам. Фред Шефер выступил с жесткой критикой описательной географии, призывая искать не уникальные феномены, а повторяющиеся пространственные закономерности. Уильям Алонсо, Брайан Берри, Вальтер Кристаллер и Майк Батти разрабатывали модели земельной ренты, теории центральных мест и статистические методы анализа агломераций. Город становился объектом пространственной науки - его анализировали с помощью макросистем, иерархий расселения, потоков и узлов.
Хаос не отрицался, но предполагалось, что его можно упорядочить благодаря инструментам управления и так называемым эвристическими моделями - рабочими метафорами, позволяющими объяснять свойства городских систем до того, как для них будет найдено строгое формальное описание. Город переставал быть загадкой и превращался в уравнение. И хотя эта парадигма впоследствии подвергнется критике за излишний схематизм, именно она заложила основу для цифрового моделирования и пространственного анализа, без которых сегодня невозможно представить ни градостроительное проектирование, ни муниципальное управление.
От утопии к урбанизму
Утопическое мышление о городах существовало всегда и играло роль ответа на "патологичность" ранних индустриальных городов. Она была пронизана рациональным оптимизмом и верой в силу "городского менеджериализма". Эбенезер Говард предложил модель города-сада, Людвиг Хильберзаймер - идею "вертикального города", Фрэнк Ллойд Райт назвал мегаполис "фиброзной опухолью" и спасал страну дезурбанизацией через "Город широких просторов". Апогеем стал Ле Корбюзье с его программой радикального демонтажа исторической городской ткани ради широких проспектов и "башен в парке". Эти идеи легли в основу Афинской хартии 1933 г., закрепившей строгое функциональное зонирование по четырем основаниям: жилье, работа, отдых и транспорт.
Советское градостроительство - с его микрорайонами и домами-коммунами - обнаружило общие корни с западным модернизмом, несмотря на идеологические различия. Но критики, от Льюиса Мамфорда до Мишеля Фуко, предупреждали: такая рациональность производит "одномерное" сознание и гетеротопии (Гетеротопия - пространство, которое отделено от окружающего мира и функционирует по особым правилам. - "Ведомости. Город") , где разрыв между проектом и реальностью становится неустранимым. Символическую точку в этой эпохе поставил Чарльз Дженкс, констатировав, что модернистская архитектура умерла в тот момент, когда комплекс Пруитт-Айгоу был взорван динамитом.
Крах модернистских утопий вернул к идее, что в городе есть внутренние структуры, но их нельзя навязывать сверху. Джейн Джекобс в "Смерти и жизни больших американских городов" доказала, что безопасность обеспечивают не полиция и зонирование, а "глаза на улице", смешанное использование и просматриваемые кварталы. Кристофер Александер и Альдо Росси развивали эту линию - они утверждали, что городскую морфологию нужно не проектировать, а обнаруживать и модерировать.
Возникший впоследствии "новый урбанизм" стал реакцией на модернистское планирование и расползание пригородов. Структура существует, но она имманентна повседневности, а не архитектурному проекту - этот вывод, собственно, и образует поворотную точку, из которой вырастает современная урбанистика.
Поворот к повседневности
Поворот к микроуровню во второй половине прошлого века означал радикальный отказ от макроанализа. Гарольд Гарфинкель предложил изучать этнометоды - локальные, ситуативные способы упорядочивания социальной жизни, которые не сводятся к абстрактным нормам. Мишель де Серто противопоставил стратегии властей тактикам повседневности: пешеходная ходьба, дрейф ситуационистов, ментальные карты Кевина Линча - все это было попыткой ухватить город не сверху, а "на земле". Именно подход де Серто стал точкой отсчета для исследований пешеходных практик, показав, как "слабые" просачиваются сквозь дисциплинарный порядок и заново присваивают его себе.
Однако критическая перспектива, которую вносит Андреа Гиббонс, существенно усложняет эту картину: для исследовательницы имеет большое значение, кто именно ходит. Расовая, гендерная, классовая позиция пешехода принципиально меняет характер ходьбы как тактики - то, что для одного - освобождающий маневр, для другого может оказаться уязвимым положением. Многие исследования в этой традиции, по ее мнению, излишне романтизируют повседневность, а сама концептуализация тактик непереводима в строгую методологию. И все же именно этот поворот - от схем к телам, от планов к шагам - сделал урбанистику по-настоящему человеческой. Город перестал быть только объектом управления и стал предметом проживания.
Фрагментация и вера в управление
Современный этап урбанистической мысли характеризуется "кризисом парадигм": попытки создать единую теорию оставлены, а на смену поиску целостности приходит анализ различий. Нил Бреннер и Кристиан Шмид говорят о планетарном урбанизме - "негородского" пространства больше не существует. Ричард Флорида и Шарон Зукин анализируют креативный класс и символическую экономику. Саския Сассен описывает глобальные города как узлы управления капиталом. Акторно-сетевая теория предлагает воспринимать город как сеть, где люди и не-люди (технологии, предметы, идеи и другие сущности) действуют симметрично. Теоретики "умных городов" делают ставку на управление через данные, датчики и цифровые двойники. Город осмысляется сразу в нескольких пересекающихся оптиках - как гибрид, поток, ассамбляж, цифровой интерфейс. Множественность признана фундаментальной, но вера в возможность координации через технологии и партнерства остается неизменной.
Если развитие убанистической теории действительно движется по спирали, то современный интерес к мастер-планированию - это очередная попытка управлять хаосом, но уже в условиях признанной фрагментарности. Спираль, однако, предполагает движение - и если это так, то сегодня мы стоим на пороге формулирования новых городских утопий. На это указывает все: от планетарного масштаба урбанизационных процессов до веры в то, что данные и алгоритмы способны наконец измерить городскую сложность. Искусственный интеллект становится новым инструментом в старом споре: можно ли наконец окинуть город единым взглядом, измерить и запрограммировать его, а не просто проживать в нем? Вопрос остается открытым. Но сама его постановка - уже часть ответа.

Кирилл ПУЗАНОВ. Ведомости, 2 сентября 2026 года